Нет на свете более робкого существа, чем человек. Это дань, которую приходится платить за наши привилегии. Как пишет американский психолог Моуэр, „выраженная склонность заглядывать в будущее и испытывать тревогу, возможно, объясняет наши многочисленные достоинства, но также является причиной наиболее серьезных срывов“.
Разум освобождает и одновременно расставляет ловушки, позволяет предвосхищать события — качество, необходимое, чтобы выжить, — но может переусердствовать и вызвать невроз тревожного ожидания, отлично знакомый психиатрам. Мы существуем между воспоминаниями и воображением, между призраком прошлого и призраком будущего, мы воскрешаем пережитые страхи и придумываем новые угрозы, не можем разобраться в себе, путая реальность и вымысел.
В довершение всех бед нам недостаточно изводить себя тревогами сегодняшнего дня — мы принимаемся размышлять над тревогами дня вчерашнего и в конце концов начинаем бояться самого страха, который коварно подкрадывается, множится, ширится.
Страх есть эмоция, а у всех эмоций имеются некие общие черты, которые я собираюсь вам напомнить, прибегнув для этого к строго научному стилю. Итак, эмоциями называют импульсивную реакцию, отражающую отношение человека к определенной ситуации. Они свидетельствуют о том, как обстоят у нас дела, что происходит с нашими желаниями и надеждами при столкновении с действительностью.
Если мечты не сбываются, мы ощущаем уныние или разочарование. Когда теряешь что-то, от чего зависело счастье, испытываешь грусть, а то и отчаяние. Если на пути к заветной цели возникает препятствие, мы приходим в ярость, которая побуждает нас бороться. Ну а если нашим желаниям угрожает опасность, нам становится страшно.
Кроме того, эмоции суть зашифрованный опыт . Понимаю, трудно признать тот простой, неприкрытый, очевидный факт, что чувства наши — всего лишь закодированная реальность. Разве не понимаю я, что испытываю в данный момент? Разве не понимаю, зол я, напуган или огорчен? Ведь одно дело — восприятие опыта и совсем другое — восприятие значимости опыта. Англосаксам в этом смысле проще: они разграничивают emotions (эмоции), спонтанный внутренний процесс, и feelings (чувства), реакцию осознанную, являющуюся результатом или спутником эмоции.
Марсель Пруст, великий исследователь тесного ада человеческой души, приводит блестящий пример. В самом начале романа „Беглянка“ главный герой получает известие: его возлюбленная, Альбертина, скрылась. Далее следуют пространные рассуждения о том, насколько он от нее устал, как хотел освободиться, но, узнав об отъезде, понял, что уязвлен и испытывает боль, с которой не в силах справиться.
"Я был уверен, что разлюбил Альбертину, я был уверен, что ничего не упустил из виду, я полагал, что изучил себя, как говорится, до тонкости. Но наш рассудок, каким бы ясным он ни был, не замечает частиц, из которых состоит и о которых он даже не подозревает до тех пор, пока что-то их не разобщит и летучее состояние, в котором они пребывают, нечувствительно сменится застывшим. Я ошибочно полагал, что вижу себя насквозь . "
Вот она, жизнь. Страсть преподносит нам открытия призрачные и бесспорные одновременно. Как мы вскоре увидим, многие наши страхи трудно объяснить, ибо никто не знает, откуда они берутся, что означают.
Тревога — это общее беспредметное предчувствие надвигающейся опасности. Хайдеггер полагал, что она является важной отличительной чертой человека, который знает, что он — „существо-для-смерти“. Кьеркегор также считал тревогу уделом рода людского, выражением метафизического беспокойства. Для невролога тревога — нарушение синтеза серотонина, этого важнейшего нейромедиатора. Для Фрейда она — симптом неразрешенного внутреннего конфликта. Для Августина Блаженного — чувство оторванности от Бога.
Страх — чувство индивидуальное, но заразительное, а значит, может представлять собой и социальное явление. Одно из преимуществ существования в группе заключается в том, что отдельная особь, испугавшись, посылает сигнал тревоги своим собратьям. Терпеливый Нико Тинберген изучал тревожные крики чаек. Если что-то начинало их беспокоить, они издавали высокий, едва слышный звук „хе-хе“. По мере того как чужак подбирался ближе, сигнал становился громче и сложнее, тон его менялся. Это язык паники.
Заразительная природа страха позволяет нам говорить о „семейных страхах“, способных поразить человека и его близких, а также о „социальных страхах“, которые охватывают то или иное общество в определенный исторический момент. Например, ужасы тысячного года, боязнь чумы или тревожное ожидание Второго Пришествия, томившее Европу с XIV века. Иохан Хёйзинга писал, что для осени Средневековья характерно было общее предчувствие близкого конца света. Люди жили в постоянном напряжении.
Революционная Франция содрогалась от Великого Ужаса, вызванного паническими слухами, известиями о грабежах и разрушениях, подозрениями в подготовке антинародного „заговора аристократов“ при участии бандитских шаек и иностранных держав. Психология масс учит, что толпа очень подвержена влияниям, суждения ее категоричны, чувства передаются мгновенно, критическое отношение к происходящему быстро ослабевает или теряется, личная ответственность снижается, возникают пораженческие настроения и склонность переоценивать силы противника, ужас сменяется воодушевлением, а восторженное поклонение — ненавистью и угрозами.
В своей книге „Красный ужас: исследование общенациональной истерии, 1919—1920“ (Red Scare: A study in national hysteria, 1919—1920. Hill, New York) Роберт К. Мюррей изучал эпизод новейшей истории, пример коллективной паники и неоправданно жесткой реакции на незначительную угрозу. В 1917 году небольшая группа революционеров свергла в России царский строй. После Первой мировой войны подобные попытки предпринимались и в Германии, но были решительно пресечены. Русские призывали к борьбе не только трудящихся всех стран, но и миллионы демобилизованных солдат. Власти США прекрасно понимали, что войска, покинувшие окопы, могли откликнуться на этот призыв.
В 1919 году по стране прокатилась волна стачек, парализовавших угледобывающую и сталелитейную промышленность. В Бостоне даже полицейские встали на сторону бастующих. В других городах начались столкновения между силами правопорядка и возмутителями спокойствия. Повсюду гремели взрывы. Бомбист-самоубийца подорвал дом генерального прокурора А. Митчелла Палмера, который в ноябре 1919-го и в январе 1920-го санкционировал задержание и высылку пяти тысяч иностранных граждан. Позже выяснилось, что разгромленные политические организации не представляли большой опасности и коммунистический радикализм Соединенным Штатам не угрожал.
Следует отметить, что страх вызывает тройную реакцию, сужающую границы восприятия.
Физиологическая: возникают телесные ощущения угнетенности, стеснения. Не зря же говорится: „от ужаса сердце сжалось“ или „дыхание перехватило“; эти выражения указывают на то, что чувство страха мешает свободно дышать.
Психологическая: мир представляется нам средоточием опасностей. Искажается система интерпретации, заставляя воспринимать нейтральные воздействия как угрожающие. Как и при депрессии, возникает ощущение, будто мы заперты в тесном тоннеле, внимание полностью приковано к надвигающейся угрозе.
Поведенческая: все наше существо поглощено одним — быть начеку, готовиться к бегству, неукоснительно исполнять ритуальные действия, хоть на время освобождающие от чувства тревоги. Обманчивая действенность этих защитных ритуалов, приносящих сиюминутное облегчение, особенно опасна, так как вызывает почти наркотическую зависимость. Они не разрешают проблему, но снижают остроту переживаний, заставляя тем самым поверить в их мнимую эффективность.
Хосе Антонио Марина - Анатомия страха. Трактат о храбрости
